Владимир Егоров
СКЛАВИНЫ И СЛАВЯНЕ: ПОСТУЛАТЫ И
НЕДОРАЗУМЕНИЯ
Предшествующий вариант этой статьи планировался к
публикации в 4 номере 2025 г. «Вестника Удмуртского университета. История и филология»,
однако в последний момент некая «междисциплинарная экспертиза» публикацию
запретила
В середине VI века н. э. в произведениях Иордана и Прокопия Кесарийского появляется новый, ранее неизвестный народ склавины: Σκλαβηνοί в текстах по-гречески и Sclaveni на латыни. Также входит в обращение более короткая форма «склавы» (Σκλάβοι/Sclavi) [1]. Нередко пару склавинам составляет другой новоявленный народ — анты. Те и другие выступают северными соседями Византии, обитателями левого берега Дуная в нижнем его течении и далее на восток до Днепра. В современной исторической науке, не в последнюю очередь в отечественной, постулировано абсолютное и безусловное тождество этих склавинов и славян. Основанный на схожести терминов постулат общепринят, и повсеместной практикой стало автоматическое, без оговорок, превращение склавинов в славян при переводе произведений средневековых авторов и в учёных комментариях к ним. Между тем нет никаких объективных свидетельств славянства дунайских склавинов середины VI века, а присутствие славян в Нижнем Подунавье того времени не находит подтверждения у археологов. В результате вокруг этого вопроса накопилось немало недоразумений, запутывающих историю ранних славян. И недоразумения продолжают множиться, чему в последнее время, уже в нынешнем столетии, способствовала книга румыно-американского археолога Ф. Курты «Создание [2] славян» [F. Kurta. The making of the Slavs: History and archaeology of the Lower Danube region 500‒700. 2002], вызвавшая активную полемику [С. Иванов. «В тени Юстиниановых крепостей»? Ф. Курта и парадоксы раннеславянской этничности. 2008] [П. Шувалов. Изобретение проблемы (по поводу книги Флорина Курты). 2008] [М. Жих. К проблеме этнического самосознания ранних славян: по поводу работы Флорина Курты. 2010] [С. Назин. Происхождение славян: реконструкция этнонима, прародины и древнейших миграций. 2017] с участием самого Ф. Курты [F. Curta. The making of the Slavs: Between ethnogenesis, invention, and migration. 2008].
В настоящей статье ставится под сомнение постулат славянства дунайских склавинов середины VI века, рассматриваются некоторые характерные спровоцированные им исторические недоразумения, а также в связи с этим постулатом затрагивается вопрос возникновения самосознания и самоназвания славян.
⁂
Хотя в средневековой историографии склавины середины VI века уверенно локализуются на левом берегу Нижнего Дуная, археологически в это время там присутствуют только лангобарды, гепиды, авары и кутригуры [Curta. The making… С. 190]. Славян же археологи видят севернее, в центральной и восточной Европе, представленных пражской культурой V–VII веков — самой ранней из надёжно определяемых как славянских, притом не отмечается никаких массовых переселений из ареала пражской культуры на Нижний Дунай в середине VI века. То есть, как заключает Ф. Курта, для дунайского левобережья того времени «археологические свидетельства не соответствуют картине, нарисованной историками на основе письменных источников» [Curta. The making… С. 209]. Сам же Ф. Курта и пытается устранить это несоответствие, его попытка информативно резюмирована в обзоре З. Метлицкой: «Автор оспаривает “миграционную теорию”, согласно которой славянские племена пришли в низовья Дуная из областей в бассейне реки Припять. Ф. Курта… выдвигает принципиально новую гипотезу о том, что формирование славян как отдельного этноса происходило непосредственно в низовьях Дуная, в первую очередь под влиянием контактов различных племен, живших в этом регионе, с империей. Славяне, утверждает Ф. Курта, первоначально являлись, если можно так сказать, “изобретением” византийских военных и политиков, проводивших разграничение между дружественными им племенами, которых они именовали антами, и прочими — которых они называли славянами [3], хотя язык, обычаи и культура этих народов были очень близки» [З. Метлицкая. Курта Ф. Формирование славян: история и археология низовий Дуная, 500‒700 гг. 2005. С. 21]. То есть, по мнению Ф. Курты, для удобства администрирования на своей северной границе, т. н. Дунайском лимесе, византийцы просто наклеили на новоявленных насельников левобережья Нижнего Дуная и запада Северного Причерноморья ярлыки «склавины» и «анты». Особенно враждебные, досаждавшее им племена, расселившиеся до Днестра, они совокупно обозвали склавинами, а более дружественные империи, обитавшие за Днестром, антами. Таким образом Ф. Курта предлагает удобный формальный критерий различения склавинов и антов, но и он, традиционно для современной исторической науки, не различает склавинов и славян: у него оба термина (Sclavenes и Slavs) могут произвольно чередоваться в пределах одного абзаца по отношению к одним и тем же персонажам. В результате создаётся впечатление, что автор всё же склонен считать склавинов славянами, но при этом старается уйти от вопроса об их языке: «славяне стали славянами не потому, что говорили по-славянски, а потому, что так их называли другие» [Curta. The making… С. 346].
Но если абсолютное большинство учёных, даже такие крайне критически настроенные по отношению к традиции, как Ф. Курта, явно или неявно соглашаются со славянством дунайских склавинов середины VI века, то имеются ли основания подвергать сомнению общепринятый постулат?
Прежде чем отвечать на этот вопрос и углубляться в проблему славянства склавинов, следует определить само понятие славянства. Например, С. Иванов полагает, что «этничность, в отличие от языка, — не феномен, а ноумен. Человек может не знать, что он говорит, допустим, на праславянском языке, — достаточно, чтобы это “за него” знал лингвист. А вот с этнической идентичностью не так: если человек не знает про себя, что он славянин, то он и не славянин» [Иванов. В тени… С. 5]. Однако такой подход отказывает в славянстве массе людей, которые просто не знали понятия «славянин» и не имели возможности примерить его на себя, например, старорусскому северному помору или неграмотному крестьянину болгарской глубинки. Кстати, если сравнить тех же поморов с болгарами, мы не найдём у них ничего общего ни в типичном внешнем облике, ни в традиционном костюме, ни в образе жизни, ни в верованиях, фольклоре, песнях и танцах. Тем не менее принадлежность их родных языков к славянской группе безусловно делает и тех и других славянами, хотя они сами этого могут и не подозревать. Поэтому резонной представляется общепринятая трактовка славянства как понятия в первую очередь языкового, и мы вопреки Ф. Курте и С. Иванову в дальнейшем будем всё-таки считать славянами не тех, кого кто-то вздумал назвать славянами (или склавинами, склавами и т. д.), и не тех, кто себя считают славянами, а тех, чей родной язык относится к славянским.
Тогда необходимым и достаточным условием славянства дунайских склавинов VI века был бы их славянский язык. А также, хотя и не достаточным условием, но веским аргументом, — их личные имена, наиболее надёжно этимологизируемые на славянской языковой почве. Ниже приведены известные нам имена склавинов и антов VI‒VII веков в оригинальном написании, чтобы исключить спекуляции на интерпретациях и «переводах»:
◦ Ἀρδάγαστος/Ardagastus —
вождь антов, VI в.;
◦ Δαβραγέζας — антский
военачальник в византийской армии, VI в.;
◦ Δαυρέντιος/Daurentius или Δαυρίτας/Dauritas
— вождь склавинов, 2 половина VI в.;
◦ Ἰδαρίζιος —
антский вождь, VI в.;
◦ Κελαγκαστος/Kelagastus — антский
вождь, VI в.;
◦ Μεζαμήρος — посол антов к
кагану авар, 2 половина VI в.;
◦ Μουσόκιος — вождь дакийских антов,
конец VI в.;
◦ Πειράγαστος/Πηράγαστος/Peragastus —
вождь склавинов, конец VI в.;
◦ Χάτζων — предводитель склавинов
при осаде Салоник;
◦ Χιλβούδιος/Chilbudius —
ант, выдававший себя за тёзку-магистра армии, VII в.
Несмотря на множество попыток этимологизаций, более или менее
причудливых и тенденциозных, надёжных славянских этимологий не удалось найти ни
одному из них, при том что для некоторых имеются
убедительные германские [4].
Поскольку невозможно поверить, что все «славяне» поголовно назывались
неславянскими именами, имеющийся в нашем распоряжении именослов склавинов и антов — первое веское основание для
сомнений в их славянстве.
⁂
К сожалению, древние авторы не оставили нам примеров склавинского или антского языка, на эту тему имеется лишь одно замечание: в повествовании о войне с готами Прокопий Кесарийский замечает, что язык у склавинов и антов был одним и тем же, и называет его «варварским» [Прокопий. Война с готами. Кн. III (VII). С. 298]. Эта характеристика часто цитируется, при этом, как правило, молчаливо предполагается, что она относится к родному языку склавинов и антов, т. е. некому славянскому. Также нередко она представляется результатом непосредственного личного общения Прокопия со склавинами и антами — наёмниками в войске Велизария — в окрестностях Рима. Но, прежде чем обратиться к родному языку наёмников Велизария, зададимся вопросом, который оказался как-то вне круга интересов историков: на каком языке мог бы со склавинами и антами общаться Прокопий Кесарийский?
Секретарь Велизария Прокопий был чиновником и военным хронистом, но не этнологом, не лингвистом; оставленные им труды — это описания военных кампаний его шефа и усилий императора Юстиниана по фортификации Дунайского лимеса, а не этнографические изыскания. Прокопий не бывал в землях склавинов или антов, у него трудно подозревать специальный интерес к языкам варваров. Поэтому их родной язык в качестве средства общения можно заведомо исключить. Единственным взаимопонятным для Прокопия и наёмников мог быть только язык армии, в которой последние воевали и который обязаны были освоить хотя бы в минимальном объёме. Считается, что в византийской администрации и армии латинский язык замещается греческим при императоре Ираклии где-то со второй трети VII века. Следовательно, в войске Велизария ещё господствовала латынь, и беседа Прокопия Кесарийского с наёмниками, если таковая имела место, должна была протекать на латыни.
Теперь можно вернуться к характеристике, данной Прокопием речи наёмников. В традиционном её понимании заставляет насторожиться уже то, что Прокопий вообще обращает внимание на якобы родной язык варваров, ведь беседа ведётся не на нём. Причём не просто обращает внимание, но и даёт качественную оценку чужому и наверняка не известному ему языку. В разных переводах эта оценка слегка разнится: «совершенно варварский» или «достаточно варварский», у Ф. Курты utterly barbarous [Curta. The making… С. 166]. Но как вообще можно оценивать степень «варварскости» языка? Возможный ответ даёт оригинал текста: φωνὴ ἀτεχνῶς βάρβαρος [Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. 1994. С. 184]. Хотя в переводах обычно фигурирует язык, в оригинале Прокопия мы видим φωνή, что может означать ‘язык’, но также и ‘речь, говор’. Тогда наречие ἀτεχνῶς, будучи отнесено не к языку, а к речи и говору, предстаёт скорее в значении ἀτέχνως ‘безыскусственно, просто’. То есть, если читать Прокопия непредубеждённо, он говорит не о родном языке варваров, который вряд ли вообще мог его интересовать и удостоиться специальной оценки, а о безыскусности и грубости их речи. Но эта безыскусно грубая речь, тем не менее, ему понятна и позволяет общаться с её носителями. Именно к этой речи — далёкой от литературных канонов грубой латыни наёмников — следует, по здравому рассуждению, отнести характеристику Прокопия «варварская», а не к какому-то гипотетическому славянскому языку.
В любом случае замечание Прокопия Кесарийского ничего не проясняет в отношении родных языков склавинов и антов, на них имеются лишь косвенные указания. Так, во время задунайской кампании стратига Приска 594 г. против антов византийцы выяснили, что преследуемые ими варвары были подданными некоего Мусокия (Μουσόκιος в перечне имён выше), которого «на языке варваров звали» в разных переводах то ли «рекс», то ли «рикс» [5]. Можно выбирать между латинским, германским и кельтским, но славянский язык тут явно ни при чём. Также показательна история тёзок Хильбудиев, поведанная нам всё тем же Прокопием Кесарийским. Во время войны между склавинами и антами 530‑х годов молодой ант Хильбудий попал в плен к склавинам, но сумел освободиться и вернуться к соплеменникам. Те по каким-то причинам уговорили его выдать себя перед византийцами за своего тёзку магистра армии Хильбудия. Авантюра началась успешно, при этом никаких языковых барьеров не возникло: рядовой ант, вся жизнь которого прошла исключительно среди антов и склавинов, в достаточной степени владел латынью, чтобы успешно выдать себя за имперского военачальника. Разоблачить самозванца смог только некий лично знавший магистра Хильбудия придворный.
Насколько можно судить на основании имеющихся у нас скудных и противоречивых сведений, склавины Прокопия Кесарийского и Иордана могли быть остатками мешанины племён, вовлечённых в Великое переселение народов, а также пригнанных гуннами из разных мест их огромной империи на Дунай и брошенных там при поспешном бегстве на восток после катастрофического поражения при Недао в 454 г. Оставшиеся бесхозными бывшие гуннские невольники и их потомки [6] в массе представляли собой некий сброд без явно выраженной этнической основы, живший главным образом разбойными набегами на земли Римской империи и торговлей живым товаром. О масштабах разбоя и торговли можно судить по замечанию Менандра Протектора о «мириадах [! – В.Е.] римских подданных, бывших в неволе у склавинов» [Свод древнейших… Т. I. С. 323] [А. Мишулин. Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н.э. 1941. С. 248], которых империя то выкупала, то освобождала в карательных экспедициях за Дунай. В среде склавинов и антов могли быть в ходу разные языки, в принципе можно допустить и какие-то раннеславянские, но доминирующими следует ожидать языки победителей при Недао, т. е. германские, что косвенно подтверждается именами вождей склавинов и антов. Также не могло не сказаться тесное соседство склавинов с германоязычными государствами гепидов и лангобардов. Однако объединяющей разноязыких обитателей дунайского левобережья в роли lingua franca, а также позволяющей повседневно общаться с «мириадами» римских пленников и вести переговоры и торговлю с выкупающими их имперскими административными лицами естественным образом должна была стать какая-никакая латынь.
Ф. Курту можно понять: при таком положении дел на Дунайском лимесе византийцам просто не оставалось иного выхода, кроме как изобрести какие-то этниконы для новоявленных северных соседей с непонятной этничностью.
И ещё ремарка к языку склавинов. Именно из него — «совершенно варварской» вульгарной латыни — произошли восточно-романские языки. Неслучайно область обитания склавинов, как она очерчена Иорданом, — Нижнее Подунавье на восток до Днестра — практически точно совпадает с ареалом распространения румыно-молдавского языка [7]. Дунайские склавины как не были славянами в VI веке, так и не стали ими впоследствии.
⁂
С языком объективно связана проблема самосознания и самоназвания. Мы можем гадать, были или не были славянами склавины VI века, но даже не знаем, было ли «склавины» их самоназванием или, как утверждает Ф. Курта, этот ярлык навесили на них без их ведома византийцы. В итоге с самосознанием и самоназванием и склавинов, и славян царит изрядная неразбериха. Например, М. Жиху «ясно одно: на Дунай в VI в. славяне выходят в качестве уже сформированной этнической общности, обладающей и самосознанием, и самоназванием» [Жих. К проблеме… С. 59]. Но при всей «ясности» вопроса в том же абзаце отмечается, что «мы не знаем даже приблизительно того времени, когда славяне стали называть себя “славянами”». К этому замечанию ещё следует добавить, что мы не знаем и времени, когда славяне вышли на Дунай. Достоверно известно лишь то, что в VI веке на Нижнем Дунае появились какие-то склавины, но и об их самосознании и самоназвании нам тоже ничего не ведомо. Что даёт простор для домыслов и недоразумений.
С. Иванов в полемике с Ф. Куртой настаивает на том, что византийцы ничего не изобретали, а переняли в VI веке у соседей-славян их автоэтноним, причём при посредстве не кого иного, как Прокопия Кесарийского: «Славяне для Прокопия были не абстрактным именем далекого народа — он долго и обстоятельно беседовал со славянскими наёмниками в Италии… Знаменитый “славянский экскурс” в “Истории войн” есть результат личных интервью, а не книжных построений. Именно тогда варвары сообщили Прокопию… свои самоназвания, “словене” и “анты” [подчёркнуто мною. – В.Е.]» [Иванов. В тени… С. 8]. Но на самом деле всё это — чисто вымысел С. Иванова в дань традиции. В тексте Прокопия нет ни слова о каких-то его «обстоятельных беседах», а тем более «интервью» (!) со славянами. Как нет и самих славян. Его «славянский экскурс» вставлен в рассказ о тёзках Хильбудиях (см. выше) как авторский комментарий к действующим лицам рассказа, склавинам (в оригинале Σκλαβηνοί) и антам. В экскурсе могли отразиться собственные впечатления автора от наёмников-варваров в отношении их внешнего вида и речи, причём совсем не обязательно в результате личных бесед и интервью. Всё прочее в «экскурсе» — изложение книжной традиции, расхожие штампы о варварах-язычниках: античная демократия, почитание рек и нимф, сонм божеств во главе с Зевсом-громовержцем, жертвоприношения ему быков.
Далее С. Иванов уверяет, что «греко-римские авторы вообще никогда не выдумывали этнонимы: они охотно навешивали уже имеющиеся ярлыки на вновь появившиеся на их горизонте племена… но этноним “славяне” не зафиксирован ни в каких ранних источниках» [Там же. С. 8]. Однако, чтобы иметь под рукой ярлыки для навешивания, их всё же надо сначала придумать. И греки выдумывали ярлыки, да ещё какие! Меланхлены ‘чернорубашечники’, кинокефалы ‘песьеглавцы’ андрофаги ‘людоеды’ и т. п. — со всей очевидностью не самоназвания народов, а выдуманные греками ярлыки. Правда, следует признать, такие выдумки должны быть объясняемы из греческого языка. Этот вопрос ещё будет затронут ниже.
А пока вернёмся к аргументации С. Иванова: «византийскому греку было невозможно произнести плавный консонант “Л” после сибилянта “С”… Само имя “склавины”… звучит столь экзотично, что никто не сочтет его порождением греческой языковой фантазии» [Там же. С. 8]. То есть, как можно понять С. Иванова, склавины и анты в «интервью» Прокопию по-честному представились славянами, но тот, будучи греком, исковеркал их «экзотичный» автоэтноним вставкой лишней «К», поскольку сочетание «СЛ» для него было непроизносимым. Что ж, допустим, Прокопий был не в состоянии произнести сочетание /sl/, допустим даже больше: он почему-то не смог и написать «Σλ», — но тогда почему та же самая лишняя «К» оказалась у Иордана? Его «Гетика» появилась одновременно с «Войнами» Прокопия, даже чуть раньше. Иордан был не греком, а готом (возможно, с аланскими корнями) и писал не по-гречески, а на латыни. У него-то не было причин коверкать предполагаемый автоэтноним «славяне» (или «словене») и превращать славян/словен в склавенов (Sclaveni в оригинале).
Наконец, последний аргумент С. Иванова: «Остаётся главный вопрос: откуда же сами варвары узнали, что им отныне положено именоваться славянами? А что они так себя называли, нет сомнений: именно от них это имя узнали, к примеру, Колумбан, Аманд, Бонифаций. Упомянутые здесь миссионеры VII в., сами являвшиеся в сущности ирландскими варварами, уж в чем не были замечены, так это в знакомстве с византийской культурой, языком или тем паче геополитическими изысками» [Там же. С. 10]. Ответ на этот главный вопрос весьма прост: склавинам не было нужды представляться кем бы то ни было ни Прокопию Кесарйскому [8], ни каким-то миссионерам. Прокопий ещё до встречи с живыми наёмниками знал, что они — склавины и анты, поскольку эти этниконы были известны в Византии минимум с 530 года, так как уже тогда (на четвёртый год правления императора Юстиниана) они «творили ромеям ужасное зло» [Свод древнейших… Т. I. С. 180‑181]. Что же до Колумбана, Аманда, Бонифация и иже с ними, то они знать не знали никаких славян. Пусть «ирландские варвары» не были знакомы «с византийской культурой, языком или тем паче геополитическими изысками», но они читали и писали на латыни и естественно пользовались лексикой этого языка, включая бывшие тогда в ходу термины и этниконы, в том числе «склавены» (но не «славяне»!!) и «анты». Тот же Колумбан «был образованнейшим монахом своего времени» [Л. Карсавин. Монашество в Средние века. 2012. С. 31], а к 591 году, когда он перебрался из Ирландии на континент, термин «склавены» там был в ходу уже более полувека. Аманд и Бонифаций несли язычникам (в числе которых могли быть склавины или анты, но достоверных сведений об этом нет) свет веры и того позже. У всех у них шансов встретить склавенов в манускриптах было неизмеримо больше, чем славян воочию, тем более что проповедовали они в основном на территории современного Бенилюкса.
Появление одновременно у двух разных авторов, писавших на разных языках, практически одинаковых терминов «склавины/склавены» и «анты» может означать только то, что оба этникона к середине VI века уже имели хождение в армии и администрации империи, но ещё не были достаточно хорошо известны широкой читательской аудитории, вследствие чего и Иордан и Прокопий Кесарийский посчитали нужным дать краткую справку о новых соседних народах, в основном согласно книжной традиции, которую Прокопий, возможно, слегка разбавил личными наблюдениями.
В итоге мы ничего не знаем о самосознании и самоназвании склавинов, и у нас нет оснований утверждать, что они себя называли славянами или хотя бы склавинами. Вероятно, Ф. Курта прав в том, что этникон «склавины» был рождён византийцами. Об этом действительно свидетельствует наличие буквы «К», но не в «склавинах» из-за якобы дефекта речи у греков, а в «склавенах» на латыни и «сакалиба» на арабском, где она просто не могла бы появиться при прямом заимствовании автоэтнонима латинянами и арабами у истинных славян. К тому же в VI веке ни западная латиноязычная часть Римской империи, ни арабский мир физически не контактировали с придунайскими склавинами и не могли получить эти термины от них. В обоих случаях первоисточником терминов с «лишней» буквой «К» могла быть только Византия.
⁂
Показательным примером того, какого масштаба недоразумения способны порождать автоматические подмены склавинов славянами, может служить часто цитируемый фрагмент из «Истории» Феофилакта Симокатты. Общеизвестный его перевод сообщает следующее.
В окрестностях города Цурула телохранители императора Ираклия захватили трёх человек, не имевших при себе ничего железного и никакого оружия, единственной их ношей были кифары. Захваченные поведали, что они славяне и живут у оконечности Западного океана, куда дорога занимает пятнадцать месяцев. Каган авар, к которому лирники прибыли послами, чинил им препятствия к возвращению домой. «Они же, наслышанные, что племя ромеев… очень славится богатством и человеколюбием, ушли во Фракию, обманув в подходящий момент кагана. А кифары они, мол, несут потому, что не обучены носить на теле оружие: ведь их страна не знает железа, что делает их жизнь мирной и невозмутимой… Автократор… восхитился их племенем и, удостоив самих попавших к нему варваров гостеприимства… переправил в Ираклию» [Свод древнейших… Т. II. 1995. С. 14‑17].
Конечно же, у Симокатты, как и у Прокопия Кесарийского с Иорданом, нет никаких славян, герои его повествования — склавины (в оригинале Σκλαυηνοί). В славян они автоматически превращаются в переводах, и эти превращения способны порождать исторические фантомы глобального масштаба. Например, благодаря превращению склавинов в славян у М. Жиха «славянская идентичность и само имя славян (придуманное для них византийцами! [Сарказм Жиха адресован Курте. ‒ В.Е.]) распространились на огромных территориях от Адриатики до Балтики [Вероятно, Жих идентифицирует Западный океан как Балтийское море. – В.Е.], жители которых практически не имели каких-либо контактов с Византией… ибо именно так (“славянами”) и называли себя уже в конце VI в. славяне, жившие на побережье Балтийского моря, что следует из знаменитого рассказа Феофилакта Симокатты о славянских послах-гуслярах» [Жих. К проблеме… С. 62]. Захватывающая перспектива панъевропейской Великой Славянии! Но следует ли она из «знаменитого рассказа»?
У сюжета явный налёт сказочности. Ф. Курта, например, отказывается верить Симокатте, полагая весь рассказ выдуманным и ссылаясь на расхожесть сюжета начиная ещё с «кротких, не знающих железа феннов» Тацита. Он также справедливо обращает внимание на необъяснимо глубокие знания лирниками греческой и римской географии, от Геродота до Птолемея [Kurta. Between… С. 161‑162]. К этому ещё следует добавить поразительное для обитателей далёкого захолустья (15 месяцев пути!) знание не только географии, но и просто греческого либо латинского языка, необходимого для связного изложения их пространной легенды.
Между тем, несмотря на сказочность рассказа и обоснованные сомнения в его правдивости, он мог иметь реальную основу без фантома «Великой Славянии». Следует учесть, что дело происходит в 592 году в окрестностях Константинополя во время войны Византии с аварами. Ещё в 579 году авары (кстати, с помощью Византии, предоставившей аварам свой флот для переправы через Дунай) подчинили себе склавинов, после чего те числились подданными кагана. Конечно, лирники Симокатты не были славянами с далёкого мифического Западного океана, но ничто не мешает им оказаться склавинами из ближнего Подунавья, где, кстати, тот же Симокатта упоминает «страну склавинов» (Σκλαυηνῶν χώρα) [Свод древнейших… Т. II. С. 42‑43]. В этих склавинах, достаточно свободно изъясняющихся по-гречески или по-латински, есть все основания увидеть шпионов аварского кагана. Благодаря удачной легенде, точно выбранному реквизиту и откровенному подхалимажу их миссия увенчалась успехом, и, надо полагать, добытые ими сведения пригодились аварам при завоевании Фракии, а затем и осаде Константинополя.
Как бы ни хотелось поверить в славян «от Адриатики до Балтики» в VI веке, скорее всего, в то время славянская речь звучала только в пределах ареала пражской археологической культуры.
⁂
Слабое место концепции Ф. Курты — происхождение ярлыков «склавины» и «анты». Автор их никак не объясняет. Между тем, если, как он заявляет, их придумали византийцы, то для них должны существовать этимологические объяснения на основе греческого или латинского языков. Оставим эту проблему специалистам в среднегреческом языке и поздней латыни и ограничимся лишь частным замечанием.
В современном греческом языке есть слово σκλάβος ‘невольник, раб’, но, как считается, его не было в древнегреческом. Время его появления неизвестно, из-за чего возникает дилемма: первично ли нарицательное σκλάβος или этникон Σκλάβος? Постулирование славянства склавинов делает эту дилемму весьма щепетильной для славянского мира из-за негативной коннотации этникона с рабством. Между тем если населению дунайского левобережья в VI века отказать в славянстве и признать его в своей основе потомством гуннских невольников с непонятной этничностью, ярлык Σκλαβηνοί ‘невольничьи’ уже оказывается не обидным уничижением, а простой констатацией факта: склавины — это потомки бывших гуннских рабов. И тогда, что бы ни означал этникон «склавины» («склавены», «склавы»), он изначально теряет отношение к славянам, которых в середине VI века у границ Византии, вероятно, ещё попросту не было [9].
Однако уже в первой половине VII века на окраинных территориях империи появляются истинные славяне. Как замечает Константин Багрянородный, при императоре Ираклии (время правления 610‒641 годы) Далмацию завоёвывают хорваты и параллельно на Балканы приходят сербы [Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 134‑137]. Вновь прибывших Константин именует склавами (Σκλάβοι), что естественно: ведь они пришли из-за Дуная, т. е. в понятиях византийской географии из страны склавинов. Так уже с первой половины VII века под зонтичный, изначально лишённый определённого этнического содержания этникон «склавины/склавы» начинают пристраиваться настоящие славяне и зарождается великая путаница, длящаяся по сей день. Распутать её можно, только перестав огулом подменять склавинов славянами и тщательно вычленяя из общей склавинской массы истинных славян: говорящих по-славянски и, желательно, со славянским самосознанием и самоназванием.
Задача объективно осложняется тем, что славяне не спешили оставить нам документально подтверждённые проявления славянского самосознания. Отсутствие таких проявлений в принципе позволяет допустить как сколь угодно раннее, так и весьма позднее обретение славянами самосознания и самоназвания. Например, Ф. Курта заявляет, что «никакие “славяне” (“Slavs”) не называли себя этим именем», а «первое явное заявление “мы — славяне” появилось только в Повести временных лет XII в.» [Kurta. The making… С. 350]. Наверное, более раннее документально подтверждённое проявление славянского самоназвания можно было бы усмотреть в имени великоморавского князя середины IX века Ростислава из-за компонента его имени «‑слав». Но, во-первых, собственно моравским следовало бы ожидать вариант «‑слов(ен)». Во-вторых, моравские славяне, позаимствовав у соседей-германцев двухкомпонентную структуру элитных имён, могли заодно заимствовать и калькировать составляющие их части. Тогда широко распространённый в германском мире именной компонент ‑mēr ‘славный’ может оказаться калькой в имени Ростислава и прямым заимствованием в имени его предшественника Моймира. Те же заимствование и калька могли соединиться в имени ещё одного моравского князя Славомира.
Тем не менее, вероятно, рождение самоназвания и самосознания славян всё-таки следует отнести именно к IX веку, когда просветителями Кириллом и Мефодием был фактически кодифицирован славянский язык созданием на нём первых письменных памятников.
С учётом устойчивости письменных традиций у средневековых авторов вполне естественным выглядит предположение, что, когда патриарх Фотий отправлял солунских братьев в «творческую командировку» в Моравию, и сам патриарх, и командированные полагали, что миссия направляется к склавинам — варварам, обитающим к северу от Дуная. Язык этих варваров, на который Кирилл и Мефодий переводили богослужебные книги, они, скорее всего, именовали в своих отчётах патриарху по-гречески склавинским, а в письмах к римскому папе на латыни склавенским. Но рано или поздно перед ними объективно должна была встать необходимость как-то назвать этот язык и по-склавински. Вот тут-то, гипотетически можно предположить, явился учёному миру славянский (словенский) язык — сразу письменный, с двумя азбуками: глаголицей и кириллицей. Возможно, названием этого языка стало переосмысление его кодификаторами исходного письменного «склавинский/склавенский» с двумя искусственными и поныне соперничающими между собой этимологическими привязками: к «слову», что более естественно семантически, и «славе», что ближе к греко-латинскому оригиналу фонетически. И уже как следствие появления собственного имени у языка, обрели соответствующее наименование и те, кто им пользовался — славяне стали называть себя славянами (словенами).
Дополнение отказа от постулата славянства дунайских склавинов середины VI века этой гипотезой даёт следующую эскизную прорисовку. Этникон «склавины» мог быть введён в обращение византийцами в шестом веке для обозначения мешанины враждебных империи народов на левобережье Дуная, а этноним «славяне» («словене») мог родиться в девятом [10] как естественное обозначение пользователей языком, который Кирилл с Мефодием фактически кодифицировали и назвали славянским (словенским). На этой прорисовке средневековая греческая, а следом за нею и латинская с арабской книжные традиции знают исключительно этникон с «лишней» «К»: «склавины», «склавены», «склавы», «сакалиба», — исходно не имевший явно выраженного этнического содержания; а этноним «славяне» («словене»), без «К», появился только вместе с кириллической письменностью и книгами на старославянском языке, уже в таком виде вместе с письмом распространился среди славян и был со временем общепринят ими в качестве самоназвания, а впоследствии и остальным миром в качестве этнонима.
⁂
Постулат славянства дунайских склавинов середины VI века, хотя он и общепринят, объективно ничем не подтверждается, а попытки его доказательства оказываются несостоятельными при непредубеждённом их рассмотрении. При этом постулат на редкость контрпродуктивен: он не позволяет согласовать византийский нарратив с археологией Подунавья того времени, способствует возникновению недоразумений наподобие «интервью» славян Прокопию Кесарийскому, провоцирует рождение исторических фантомов наподобие «Великой Славянии» от Балтики до Адриатики и, наконец, навязывает неприятную для славянского мира негативную коннотацию самоназвания славян с рабством. Соответственно, отказ от этого постулата даст возможность:
◦ примирить византийский нарратив с археологией
Подунавья;
◦ очистить историю ранних славян от фантомов и
недоразумений;
◦ избавить славянство от неприятной коннотации
с рабством;
◦ под иными углами зрения взглянуть на вопрос
обретения славянами самосознания и самоназвания (не обязательно в контексте
предложенной здесь гипотезы, которая может служить лишь примером ad extra);
◦ найти новые подходы к решению проблемы
славянизации центральной и южной Европы.
Апрель 2025,
январь 2026
На главную ▬››
[1] В предположительно исходном греческом термине Σκλαβήνοι эта (η) уже произносилась /iː/, но этот термин также широко известен в формальной латинской транслитерации Sclaveni. В настоящей статье предпочтение отдаётся греческой форме «склавины», но равнозначно могут использоваться варианты «склавены» и «склавы» — согласно оригиналам рассматриваемых документов.
[2] В оригинале The making of the Slavs. Встречаются переводы «формирование славян» и «становление славян», однако «создание» точнее отражает авторское making и выражает основную идею Ф. Курты: славяне не проходили долгого пути формирования или становления, а были одномоментно созданы по прихоти византийцев.
[3] Пример того, как современные историки походя превращают склавинов в славян.
[4] Например, Μεζαμήρος ← maiza-mērs /mɛzameːrs/ ‘самый знаменитый’ (гот.) [G. Köbler. Gotisches Wörterbuch (4. Auflage). 2014. URL: https://www.koeblergerhard.de/gotwbhin.html]. Для Ardagastus известен его готский практически тёзка Ardawasdus [Там же. Anhang 3]. Об имени Χιλβούδιος см.: [Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. С. 215].
[5] У Ф. Курты: «who was called rex in the barbarian tongue» [Curta. The making… С. 101]. В греческом оригинале: ῥῆγα [Свод древнейших… Т. II. С. 22‑23] — вероятный аккузатив от ῥῆξ, что может быть греческой передачей латинского rex, хотя из-за долготы гласной более вероятно кельтско-германское rīks (ср. гот. reiks /riːks/).
[6] Тут нельзя не обратить внимание на замечание Прокопия Кесарийского, что склавины и анты «во всей чистоте сохраняют гуннские нравы» [Прокопий. Война… С. 250].
[7] А также ареалом археологической культуры ипотешть-кындешть-чурел V‒VII вв., не связанной с синхронной пражской культурой и находившейся под очевидным римским влиянием. Румынские археологи считают создателей этой культуры прямыми предками современных румын.
[8] Как раз наёмники в войске Велизария, с которыми имел дело Прокопий, могли называть себя и даже представляться склавинами (но не славянами!) и антами. Так в разговоре по-английски с англоязычным собеседником русский человек представится как «рашн» (Russian) и в англоязычной среде всегда будет «рашном». Наёмников их византийские командиры изначально, с момента найма в своё войско, называли приятыми в империи и её армии этниконами — склавинами и антами, — и те за время службы усвоили эти названия наряду с необходимой военной лексикой. В общении с византийцами, с тем же Прокопием, они естественно должны были называть себя склавинами и антами, как русский называл бы себя «рашном» в разговоре с англоговорящими.
[9] Славянская речь могла бы зазвучать на берегах Дуная, например, после 568 г., когда авары, разгромив в Карпатской котловине гепидов и вытеснив из Паннонии лангобардов, обосновались в Подунавье. С ними могли прийти и славяне, в частности, в качестве befulci «Хроники Фредегара» (см.: [Свод древнейших… Т. II. С. 366‑367, 380]).
[10] Всё-таки на целых три столетия смягчая радикализм Ф. Курты.